?

Log in

Songs from the Appian way
05 March 2020 @ 02:36 pm
Durch so viel Formen geschritten,
durch Ich und Wir und Du,
doch alles blieb erlitten
durch die ewige Frage: wozu?

Das ist eine Kinderfrage.
Dir wurde erst spät bewusst,
es gibt nur eines: ertrage
- ob Sinn, ob Sucht, ob Sage -
dein fernbestimmtes: Du musst.

Ob Rosen, ob Schnee, ob Meere,
was alles erblühte, verblich,
es gibt nur zwei Dinge: die Leere
und das gezeichnete Ich.


Gottfried Benn

пусть повисит вместо мантры пока.
 
 
Songs from the Appian way
Перечитываю вот Плутарха, самое любимое в "Сравнительных жизнеописаниях", и просто оставлю здесь это кратчайшее упоминание, свидетельствующее, судя по всему, о человеке ярком и доблестном и о взаимной любви высочайшего качества.

"Сам Мит­ри­дат в нача­ле сра­же­нья вме­сте с отрядом из вось­ми­сот всад­ни­ков про­рвал­ся сквозь ряды рим­лян, одна­ко отряд этот быс­т­ро рас­се­ял­ся и царь остал­ся все­го лишь с тре­мя спутниками. Сре­ди них нахо­ди­лась его налож­ни­ца Гип­си­кра­тия, все­гда про­яв­ляв­шая муже­с­т­во и сме­лость, так что царь назы­вал её Гип­си­кра­том. Налож­ни­ца была оде­та в муж­скую пер­сид­скую одеж­ду и еха­ла вер­хом; она не чув­с­т­во­ва­ла утом­ле­ния от дол­го­го пути и не уста­ва­ла уха­жи­вать за царём и его конём, пока, нако­нец, они не при­бы­ли в кре­пость Сино­ру, где нахо­ди­лось множе­с­т­во цар­ских сокро­вищ и дра­го­цен­но­с­тей. Мит­ри­дат взял отту­да дра­го­цен­ные одеж­ды и роздал их тем, кто собрал­ся сно­ва вокруг него после бег­с­т­ва. Каж­до­го из сво­их дру­зей царь снаб­дил смер­то­нос­ным ядом, чтобы никто про­тив сво­ей воли не попал­ся в руки вра­гов."

(Αὐτὸς δὲ Μιθριδάτης ἐν ἀρχῇ μὲν ὀκτακοσίοις ἱππεῦσι διέκοψε καὶ διεξήλασε τοὺς Ῥωμαίους, ταχὺ δὲ τῶν ἄλλων σκεδασθέντων ἀπελείφθη μετὰ τριῶν. ἐν οἷς ἦν Ὑψικράτεια παλλακίς, ἀεὶ μὲν ἀνδρώδης τις οὖσα καὶ παράτολμος· Ὑψικράτην γοῦν αὐτὴν ὁ βασιλεὺς ἐκάλει· τότε δὲ ἀνδρὸς ἔχουσα Πέρσου στολὴν καὶ ἵππον οὔτε τῷ σώματι πρὸς τὰ μήκη τῶν δρόμων ἀπηγόρευσεν οὔτε θεραπεύουσα τοῦ βασιλέως τὸ σῶμα καὶ τὸν ἵππον ἐξέκαμεν, ἄχρι ἧκον εἰς χωρίον Σίνωρα χρημάτων καὶ κειμηλίων βασιλικῶν μεστόν. ἐξ οὗ λαβὼν ὁ Μιθριδάτης ἐσθῆτας πολυτελεῖς διένειμε τοῖς συνδεδραμηκόσι πρὸς αὐτὸν ἐκ τῆς φυγῆς. ἔδωκε δὲ καὶ τῶν φίλων ἑκάστῳ φορεῖν θανάσιμον φάρμακον, ὅπως ἄκων μηδεὶς ὑποχείριος γένοιτο τοῖς πολεμίοις.)

Кстати, надгробие Гипсикрата-Гипсикратии уже лет двенадцать как обнаружено и опубликовано.

Такие вот истории. Едва ли возможные в наши дни.

.
 
 
Songs from the Appian way
20 January 2017 @ 02:47 pm
Попался мне исключительно симпатичный сборник, который открывает весьма неплохая статья П. Бишопа про философское понимание архаики; в ней же - отсылка к следующему фрагменту одного из писем Сенеки к Луцилию:

Если тебе встре­тит­ся роща, где то и дело попа­да­ют­ся ста­рые дере­вья выше обыч­но­го, где не вид­но неба из-за гущи­ны нави­са­ю­щих друг над дру­гом вет­вей, то и высо­та ство­лов, и уединённость мес­та, и уди­ви­тель­ная под откры­тым небом тень, гус­тая и без про­све­тов, — всё вну­шит тебе веру в при­сут­с­т­вие боже­с­т­ва. Или если пеще­ра в глу­бо­ко изъ­еден­ных ска­лах несёт на сво­их сво­дах гору, если выко­па­на она не рука­ми, а ста­ла столь про­с­тор­ной от есте­с­т­вен­ных при­чин, то душа у тебя вско­лых­нёт­ся пред­чув­с­т­ви­ем свя­ты­ни. Мы чтим исто­ки боль­ших рек, ставим алта­ри там, где из-под зем­ли вдруг выби­ва­ют­ся обиль­ные пото­ки, покло­ня­ем­ся горя­чим источ­ни­кам, мно­гие озёра для нас свя­щен­ны из-за их тём­ных вод или без­мер­ной глу­би­ны. (XLI, 3)

Автор цитирует этот пассаж в качестве иллюстрации к мысли о том, что понимание божественного и священного как проявленного в материи mysterium tremendum появилось задолго до Рудольфа Отто и всей немецкой философии вместе взятой; мне не совсем понятно только, зачем нужно апеллировать к столь позднему источнику, когда уже начиная с гомеровского времени находится множество сходных свидетельств. Впрочем, в этих ранних текстах действительно не бывает особых оговорок о том, что душа должна "всколыхнуться предчувствием святыни": это настолько естественно, что вообще не требует никаких пояснений.

И вот, мне хочется сделать одно чудовищное, дерзостное обобщение, вокруг которого я хожу кругами не один год и которое постоянно намечаю пунктирными линиями практически во всех своих писаниях. Вся вообще греко-римская религия - это религия одной необъятной теофании, множественной в миллионах явлений и единой в природе своей энергии, первично постигаемой смертным через предчувствие mysterium tremendum et fascinans, - а дальше осваиваемой, насколько хватает сил, интеллектуально и и интуитивно. Эта теофания равновелика миру. Нет вообще ничего, что лежало бы за её пределами, потому что наличие такого объекта автоматически положило бы предел божественности.
Это пиндаровское: τί θεός; τὸ πάν. (Что (есть) бог? Всё.).

И отсюда главный императив. Далеко, за пределы, за богами ходить не надо. Здесь Родос - здесь и прыгай.
.
.
 
 
Current Music: ..ende neu..
 
 
Songs from the Appian way
04 December 2016 @ 08:30 am
Есть в истории мирового искусства такое понятие - романтический национализм, тщательно связываемое с зарождением националистических государственных идеологий. Связь тут, безусловно, имеется, но скорее обратная: политические идеологи эксплуатировали ностальгические образы эффективнее и последовательнее, нежели сами эти образы вынашивали в себе порочный зародыш будущих режимов. Хаотичный и невежественный пангерманизм Вагнера-гражданина не запомнился бы никому, не будь гениального Вагнера-композитора; несколько лёгких смещений акцентов - и первый уже поглотил второго, но вот только музыка остаётся кристально-чистой, в ней нет совсем ничего, кроме порывистой Sehnsucht, и всерьёз называть оперы Вагнера духовной пищей Шикльгрубера может только анацефал.

Но сказать я хочу совсем не об этом, а о своём, ахейском. С месяц назад, в процессе написания одного текста, мне пришла в голову некая побочная аналогия, и я запишу её здесь. Древнейшей неочевидной параллелью этому самому "романтическому национализму" как эстетическому феномену, основанному на ретроспективном созерцании своей идентичности, мне видится вот что: неоаттический и, в особенности, архаизирующий* стили эллинистического искусства, подхваченные и доведённые до предельно широкого распространения Римской империей. Это та самая ситуация, когда мастер прекрасно осознаёт, что его произведение лишено аутентичности, когда хронологический и социокультурный разрывы не позволяют ему приблизиться к правильному пониманию изначальных приёмов, но глубокая экзистенциальная необходимость и общественная востребованность заставляют его вновь и вновь, с большим или меньшим успехом, становиться самому себе этнографом и археологом. (Заметим: всё в тех же в условиях монархического государственного устройства, благодаря всё той же буйноцветной ностальгии, напитать которую может только империя.)

Я не имею в виду, что устоявшееся понимание неоаттического стиля как художественной реакции на эллинистическое барокко неверно. Верно. Но и видеть в нём одну только художественную реакцию было бы грубым формализмом: оставим такие ходы искусствоведам. Попросту говоря, бывают исторические моменты, когда некая важнейшая часть самосознания остаётся за пределами "реального времени", и выразить её можно только через архаизм и анахронизм - какой бы стилизацией они ни казались со стороны.

Кроме того, и само художественное видение мастеров - неоаттицистов и архаистов - оказывается на поверку именно романтическим, за исключением, разве что, точных копий ранних работ. По крайней мере, это совершенно невозможные ни в классическом, ни в архаическом искусстве типы акцентуации и интонирования, где всё пропитано идеалистическим упованием, где ничто не выглядит настоящим, где каждая линия словно играет в себя самоё - но играет не легкомысленно, а самозабвенно и самоотверженно. Обмануться, отличая архаическую вещь от архаизирующей, просто нереально (хотя вполне можно перепутать позднеклассическую с раннеэллинистической).

И это совсем не то мертвенно-тусклое свечение десятикратно отражённого света, что поблескивает в европейском классицизме (и если кажется порой ослепительным, то лишь от того, что всё остальное - кромешная тьма). Это тёплое сияние из первых рук полученного огня. Здесь бы и помянуть всуе ещё один раз национальных романтиков новой Европы, но античность не знала катастрофических разрывов преемственности. Эллинистический мастер с трудом продирался через художественный язык архаики, но непривычным его не считал. Автор же XIX в. шёл по "Песни о Нибелунгах" или "Слову о полку Игореве", как Армстронг по Луне.


*И здесь важно понимать ту разницу между архаизирующим стилем эпохи классики и эллинистическо-римским, на которую указывал Поллитт, а я соглашаюсь
.
.
 
 
Current Music: ..ende neu..
 
 
Songs from the Appian way
А сегодня автор сходил на почту и получил авторский экземпляр нашего эгейского журнала "Στέπα", сиречь собственно "Степь", в котором вышло несколько моих переводов ОЭМ.
Эти работы - спорный, но интересный опыт. В условиях полного распада локальной традиции метрического перевода мне пришлось уйти в ретроспективу и работать так, как работал бы, например, Элитис, если бы владел русским языком и интересовался текстами Осипа Эмильевича, - сохраняя, с одной стороны, архитектуру текстов, а с другой - перекладывая, перепевая, перелицовывая звукопись и синтаксис таким образом, чтобы изначальная свежесть их интонаций не потерялась в чужом языке.
Судя по очень дружелюбной и искренней реакции автохтонов, в ходе этой военной операции какие-то небольшие высоты всё же были взяты, и это не может не радовать, хотя сейчас, перечитывая материал уже на бумаге, я отчётливо вижу, какие правки следует внести.

Как бы то ни было, хвала богам.

.
.


.
.
 
 
 
Songs from the Appian way
04 July 2016 @ 01:40 pm
***  

Подумалось банальнейшее: что символ является единственной возможной формой реализации религиозного в умопостигаемом мире; за пределами символа религии нет, но есть только схолия, только комментарий к символическому образу. Миф, гимн, изображение, пространственное воспроизведение в архитектуре и ритуал — вот главные способы символического письма; их мы и находим, в разных вариациях и соотношениях, везде, где находим человека разумного.

Античный мир, с раннеклассического времени постепенно (но очень медленно) выводивший на первый план теоретическое богословие, до последнего не желал придавать ему непосредственно сакральных функций. При всей вовлечённости в религиозную жизнь философский дискурс античности не может рассматриваться как элемент культа. В том числе и поэтому интерпретации религиозных символов — такие, скажем, как у Плутарха в "Об эпсилоне в Дельфах" или у Порфирия в "О пещере нимф" — не содержат решительно никаких императивов. Читатель волен самостоятельно почерпнуть из них необходимое для своих метафизических убеждений, — но не призван к этому и уж тем более ничего не обязан.

Авраамические религии, в свою очередь, фокусируются на схолиях. Если иудаизм — это исчерпывающая система схолий при кардинальном ограничении мистического символизма (и доступа к нему), а христианство — запутанная, противоречивая, многократно искажённая и пронизанная полемикой система схолий к синкретическому, но довольно стройному символизму, то ислам — уже на этапе своего зарождения размашистая и бестактная схолия к синтезу того и другого, с минимумом аутентичных символических элементов.

Так или иначе, при формальной сохранности исключительного статуса символа, серьёзная религиозная жизнь трёх мировых конфессий уже давно протекает за его пределами, её ареал — не столько символ, сколько его интерпретация и сопутствующий полемический дискурс. Так мы получаем идентификации, выстроенные от противного, от несходства с иноверцами; получаем разросшуюся экзегетику, подменяющую собой мистическое переживание символа; получаем возведённое в ранг святости отстаивание того или иного метода интерпретации, etc.

Можно сказать и проще: подлинным объектом культа в авраамических религиях если не стала, то становится инструкция к символу, тогда как углубление в миф, ритуал, изображение, храмовое пространство и гимн или питается остаточной "языческой" инерцией, будь то инерция бесхитростной народной веры или исторически подкованного интеллектуала, — или чахнет в формалине, или отходит на второй план.

Но я так и не знаю, чего религиозного можно усмотреть в толковом словаре или техпаспорте пылесоса.

 
 
Songs from the Appian way
13 April 2016 @ 01:24 am
В связи с одним большим и серьёзным делом пришлось заняться эпитафией Эсхила, известной некоторым из вас в этом дурацком переводе. Более того, мне нужно было перевести её на русский язык заново.
Первое, с чем нужно было разобраться, - это мифическая "роща". Казалось бы, очевидный перевод слова ἄλσος, но вот только... чем же эта роща так прославилась в сражении? А ничем. Никакой "марафонской рощи" в эпитафии Эсхила, разумеется, нет и не было.
Оказывается, "(...) ἄλσος bears one of its normal meanings, which are (1) ‘sacred grove’; (2) ‘grove, glade’ whether or not sacred; (3) ‘sacred enclosure’ whether or not wooded. These three senses (the third only in poetry) account for all but ten of the 150‐plus occurrences of ἄλσος and its derivatives in literary texts down to 100 BC. Of the ten exceptions, one is in our epitaph; the other nine are all found in poetry certainly or probably written between 475 and 410 BC—one by Bacchylides, one by Melanippides, two by Sophocles, and five by Aeschylus, in whose surviving work, moreover, there is no instance of ἄλσος in any of its regular senses. Three times ἄλσος is applied to the sea (Aesch. Pers. 111, Supp. 868; Bacchyl. 17.85). In another passage (Aesch. Supp. 508–9) it is used (twice) of an area which is specifically described as being both smooth (λευρόν)—hence presumably treeless —and non‐sacred (βέβηλον); in others again it denotes broad plains like those of Thebes (Soph. (p.199) Ant. 844–5), of Argos (Soph. El. 5) or of Egypt (Aesch. Supp. 558,18 Melanippides PMG 757.3)".

Следующим номером стала прикладная этнография. Никаких "длинноволосых мидян", разумеется, не было тоже. Эта (псевдо-)эсхиловская густогривость, конечно же, относится не к длине волос (не будем забывать, что ионийский грек - не римлянин, и впечатлить его длиной волос настолько, чтобы он сделал её поэтико-этнографической характеристикой, было довольно сложно), но к манере их укладывать - здесь вы можете погуглить персепольские рельефы. Поэтому мне захотелось во что бы то ни стало сохранить густогривость в переводе, из-за чего я безжалостно убила цезуру. Но, как известно, чем я тебя убил, тем я тебя и воскресю (sic!).
Кроме того, из всего сказанного следует, что эпитафия отнюдь не эллинистического времени, как бы её ни пытались "омолодить", и, видимо, рано или поздно все мы вернёмся к хорошо забытой, но справедливой убеждённости в том, что текст был написан непосредственно после смерти Эсхила, и, вероятно, лицом, совершавшим погребение.

У меня получилось так - пока не очень хорошо, надо будет пошлифовать, но лучше, чем хрестоматийное "кости кроет" (вихри снежные крутя, то как перс она завоет, то заплачет, как мидя...)


Αἰσχύλον Εὐφορίωνος Ἀθηναῖον τόδε κεῦθει
μνῆμα καταφθίμενον πυροφόροιο Γέλας•
ἀλκὴν δ' εὐδόκιμον Mαραθώνιον ἄλσος ἄν εἴποι
καὶ βαθυχαιτήεις Μῆδος ἐπιστάμενος.

Эвфорионова сына, Эсхила Афинского, тело
скрыто под этой плитой в Геле, родящей хлебà;
пусть об отваге его Марафонское поле расскажет
и испытавший её род густогривых мидян.

.
.
 
 
Current Music: ..endeneu..
 
 
Songs from the Appian way
Продолжаем серию публикаций о невероятных приключениях бешеной матки.

В прошлом посте мы увидели, что этот демонический орган размножения в какой-то момент был частично вытеснен представлениями о не менее бешеной кровососущей звезде, но не объяснили, как это получилось, потому что сами не понимали.
А сегодня мы приведём некоторые материалы, проливающие свет на эту трансформацию.

Как уже было сказано, Спайер в своей работе полагает форму αστέρα (звательный падеж ед. числа от αστέρας, звезда) искажением от υστέρα (матка). Практика показывает, что искажений без функциональной нагрузки в заклинательных формулах почти не бывает; иными словами, чтобы что-то во что-то исказилось, нужно, чтобы это искажение подкреплялось сообщением новой форме некоторого смысла - и неважно, что он может быть весьма размытым.
Какое связующее звено можно найти между маткой и звездой, если не углубляться в совсем абстрактные историософские размышления о связи звёзд с женскими божествами?
На этот вопрос нам отвечают диалекты греческого языка.
В одном из трудов основателя греческой этнографической науки Никоса Политиса мы читаем:

...«άστέρα με κρατεί» σημαίνει άπλούστατα «με πονεί ή κοιλιά μου». Η λέξις εις την σημασίαν ταύτην (κατά παραφθοράν τού γαστέρα) είναι έν χρήσει πολλαχού. (Ν. Γ. Πολίτου Λαογραφία τ. Α'-Β', 1909. Σ. 389)
(Мне свело "άστέρα" значит попросту "у меня болит живот". Это слово в таком значении (как искажённое γαστέρας [желудок, чрево, живот, утроба - FC]) употребляется во множестве мест.)

Политис не был первым, указавшим на слово αστέρας в значении γαστέρας: оно было записано ещё Антонисом Валлиндасом в 1887 г. ( Αντωνίου Ν. Βάλληνδα. Πάρεργα : Φιλολογικά πονημάτια. Αθηναι, 1887. Σ. 51)

О том, что γαστέρας мог обозначать не только желудок как орган пищеварения, но и всю брюшную полость, мы прекрасно знаем из множества примеров употребления интересного нам слова именно в этом качестве; не стоит долго распространяться и на тему того, что живот традиционно рассматривается как частичный синоним матки, как место вынашивания ребёнка: - в конце концов, матка и на самом деле находится в животе, а не на коленке. Поэтому, например, полным аналогом русского "брюхатая" в значении "беременная" выступает греческое "γαστρωμένη".
Итак, наша матка не то чтобы превращается в звезду: она теряет анатомическую точность и превращается в чрево.

А теперь впору вернуться к амулетам. Спайер приводит (но никак не интерпретирует) один уникальный бронзовый ранневизантийский амулет с надписью: "[Σ]τόμαχε, αντιστόμαχε, ως αίμα έφαγε[ς], ως αίμα έπιωκες, ούτω καταδώ σε" (Spier, op. cit., 46). В примечаниях он ссылается на Барба, замечающего, что желудок в данном контексте может обозначать шейку матки.
Мы пойдём дальше и предположим, что он был синонимичен матке/утробе вообще - и именно в этом качестве трансформировался в звездоподобное брюхо.

Итак, мы имеем:
- пару "матка - чрево"
- пару "чрево - желудок"
- взаимозаменяемость этих терминов в магических формулах
- созвучие "υστέρα - [γ]αστέρας"
и, наконец, отдельно -
- пару "αστέρας как желудок" - "αστέρας как звезда".

О последней паре я напишу чуть позже. Пока что подведём главный итог: народная магия начала постепенно вытеснять анатомическое "матка" общедоступным "живот", чему способствовало безупречное созвучие двух этих слов.

Так думал я. Остальное - потом.

.
.
 
 
Current Music: ..endeneu..
 
 
Songs from the Appian way
Раз уж varthan втянул меня в это дело, придётся написать пост.

Итак, амулеты византийского происхождения, в русской историографии называемые "змеевиками": чаще всего свинцовые, иногда бронзовые или золотые, с греческой надписью апотропеического содержания. Иконография может быть разной, - на самых выразительных образцах это обвитое змеями лицо, порой совершенно очевидный лик Горгоны; с одной стороны может быть размещено изображение конного святого, побеждающего некую демоницу, или лик Богоматери / Христа / святого. Подробную типологию можно посмотреть в статье Джеффри Спайера по ссылке ниже.

Тот тип надписей, из которого можно вывести относительно стабильную формулу, выглядит как трёх- или четырёхчастное заклинание, неизменно начинающееся словами "υστέρα μελάνη μελανωμένη" (буквально: "матка чёрная, почерневшая"), за которой следует цепочка сравнений: с извивающейся змеёй, с шипящим драконом (не всегда), с рычащим львом и с каким-то ягнёнком. Почему с каким-то - потому, что ни на одном из амулетов не соблюдены правила орфографии, и в особенности это затрудняет чтение глаголов. Попытки правильно определить их время и наклонение, предпринятые Дестунисом и Нейкирхом, выглядят, мягко говоря, натянутыми, а местами не выдерживают критики - так, Нейкирх игнорирует синтаксическую структуру предложения, построенную на анафоре "как", а Дестунис самовольно меняет альфу на иту просто because fuck you.

На мой взгляд, стоит вслед за Спайером (Spier, Medieval Byzantine Magical Amulets and Their Tradition, 25-29) принять чтение "2 л. наст. времени изъявительного наклонения", т. е. ως όφις εἰλύεσαι, ως δράκον συρίζησε και ως λέων βρυχάσαι - "как змей ты извиваешься, как дракон ты шипишь, и как лев ты рыкаешь". Финальная часть формулы может быть выражена императивом (κοίμου) или крайне искажённым глаголом, который можно читать как минимум двояко: 1) как индикатив 2-го л. будущего времени среднего или пассивного залога: κοιμήσει/κοιμηθήσει или 2) как императив 2-го л. аориста пасс. залога: κοιμήθητι. Орфография такова, что определить форму последнего глагола приведённых Дестунисом надписей с абсолютной точностью не представляется возможным.

Итак, мы имеем: "Матка чёрная, почерневшая, как змей ты извиваешься, как дракон ты шипишь, и как лев ты рыкаешь, и, как ягнёнок, ляг спать / ляжешь спать".
Формула "чёрная, почерневшая" сразу же отсылает к представлениям о хтонических силах; думаю, это не нужно дополнительно аргументировать. Далее мы видим два (или три) сравнения с хищными и опасными животными: змей, дракон, лев, традиционно также связанными с хтоническим началом, тогда как последнее - ягнёнок - обладает сотерическим значением. Хтоническое подчиняется сотерическому и смиряется, в этом и заключается весь смысл заклинания.

Здесь уместно подчеркнуть, что приведённая формула не является канонической. Это самый завершённый и сбалансированный вариант заклинания, но количество разнообразных импровизаций на тему стремится к бесконечности. Есть амулеты, где матке предлагается "успокоиться, как море", есть версии, где сердитого льва замещает сердитый же бык; есть варианты, где матка представлена "пьющей кровь", бывает, что заклинания сожительствуют с цитатами из Писания. Это нормально. В народной магии не бывает жёстких рамок. Собственно, отталкиваться нужно от простейшего: есть некая злая матка и есть попытка её усмирить.

Материалистический подход, сводящийся к тому, что матка не может извиваться, шипеть и рычать, хорош только если представлять матку как "просто матку".
У Спайера на этот счёт своё мнение. В своей замечательной работе, подробнейшим образом перечислив иконографические и мифологические прообразы амулетов, он уместно вспоминает представления Платона о матке:
"Вот почему природа срамных частей мужа строптива и своевольна, словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом непереносимого вожделения способна на все. Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения; когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности и до всевозможных недугов, пока наконец женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе" (Pl. Tim. 91).
Далее он приводит "заклинания матки" римского времени и коптский текст VI в.

Я не буду пересказывать все изыскания Спайера; интересно другое. Изучая варианты и позднейшее развитие формулы, он приводит начало эрлангенского астрологического текста со словами "Αστέρα μελανέ, μελανωμένε αίματος" (звезда чёрная, очернённая кровью) - но, игнорируя согласование падежей, продолжает переводить первое слово как "матка" (αστέρας - м.р., υστέρα - ж.р., вокатив "μελανέ, μελανωμένε" соответствует мужскому роду). Я не поленилась найти текст целиком; далее следует мой перевод.

"Во имя Господа нашего Иисуса Христа, истинного Бога нашего. Звезда чёрная, очернённая кровью, ты пьёшь кровь и забираешь сердца добрых людей; но я заклинаю тебя, звезда, троном Господа непоколебимого миновать раба (рабу) Божия (Божию) имярек. Заклинаю тебя, звезда, многоокими Херувим и шестикрылыми Серафим, поющими пред лицем Божиим, миновать раба (рабу) Божия (Божию) имярек. Заклинаю тебя, звезда, архангелами Михаилом, Гавриилом и Рафаилом миновать раба (рабу) Божия (Божию) имярек."

Спайер полагает преобразование υστέρα в αστέρας всего лишь искажением; мне так не кажется. Скорее, речь должна идти об инспирированном созвучием переходе формулы из одного круга воззрений в другой, в ходе чего эпитеты, причитавшиеся кровожадной чёрной матке, образу хтонической демоницы, были отнесены к не менее древнему образу вредоносной звезды.

Впрочем, всё ещё веселее: в путаной, едва согласованной форме заговор дожил до новейшего времени и был записан А. Марулисом в работе "Заклинания" (у меня нет доступа к этой статье прямо сейчас, но я попробую её найти) в следующей форме (цит. по Αναστασία Κωνστάν - Λιαργκόβα, ΣΥΓΧΡΟΝΗ ΛΑΪΚΗ ΘΕΡΑΠΕΥΤΙΚΗ ΚΑΙ ΣΧΕΤΙΚΕΣ ΔΟΞΑΣΙΕΣ, 1° Πανελλήνιο Συνέδριο Ελληνικής Εταιρείας Γονιμότηταs και Στειρότητας 21-23 Νοεμβρίου 1997, Αθήνα):

Εις τ' όνομα του Πατρός αμήν και του Υιού αμήν και του Αγίου πνεύματος αμήν. Αστέρα ανεμοστέρα, μελάνη μελανωμένη αδελφή των χαρόντων, έξελθε και αναχώρησε από το νήπιον του θεού ότι δεν ειμπορεί να βαστάξει τον πόνον σου ούτε μέρα ούτε νύκτα, ούτε ώρα, ούτε μισή ώρα, ορκίζω σε είς τον θρόνον του Θεού τον ασάλευτον, τον ανεκτίμητον και εις των αρχαγγέλων, τον Μιχαήλ, τον Γαβριήλ, τον Σεραφείμ, τον Ραφαήλ...., έξελθεν από το νήπιον του θεού και άπελθε εις άνυδρον, αγεώργητον τόπον
(Во имя Отца аминь и Сына аминь и Святаго Духа аминь. Звезда ветрозвезда, чёрная, почерневшая, сестра харонов, изыди и удались от младенца Божия, яко не может вынести боль, тобой причиняемую, ни день, ни ночь, ни час, ни полчаса, заклинаю тебя троном Божиим непоколебимым, бесценным, и архангелами Михаилом, Гавриилом, Серафимом (sic!), Рафаилом... изыди из младенца Божия и уходи в места безводные, невозделанные).

Здесь интересно сразу несколько моментов. Во-первых, несогласованность родов: при мужском роде слова αστέρας сохраняется женский род прилагательных, как напоминание о том, что в изначальной формуле на месте звезды была-таки матка. Во-вторых, несуществующий "архангел Серафим", - появившийся, безусловно, благодаря непониманию ранней формулы "заклинаю тебя... шестикрылыми Серафим"*. В-третьих, "сестра харонов" - это, пожалуй, самое грубое, но и самое выразительное указание на положение демонического существа, оно же матка, оно же звезда, в картине мира греческого экзорциста: нет, это не смерть как таковая, это начало, родственное смерти.

Описанную вкратце и для "чайников" генеалогию демоницы, связанной с деторождением, а также основную библиографию по этой теме можно посмотреть, например, здесь. Там много упрощений, но в целом всё правильно.
В том же, что касается соотношения этой темы с астрологическим аспектом, равно как и в её остаточных отзвуках в новейшем фольклоре, предстоит внимательно разбираться, - не уверена, что заниматься этим буду я, но исключить ничего не могу.

Такие дела.
.
.

*Апд. Замечание от rassvet45 - архангел Серафим - это, скорее всего, искажение имени Селафиила; но наличие общих формул (напр., "трон Господа", эпитет "непоколебимый", причём в эрлангенском тексте непоколебим именно Господь, а в позднем заговоре уже сам трон) заставляет предположить, что некое смутное воспоминание о серафимах первоначальной формулировки всё же имело место и посодействовало появлению этого персонажа в позднейшей версии.
.
.
 
 
Current Music: ..endeneu..
 
 
Songs from the Appian way
02 January 2016 @ 10:06 pm
Начало этого стихотворения я люблю так, как можно любить только музыку; это, в сущности, и есть музыка, величественная и печальная соната.
Самое замечательное здесь - это симметрия повторений, плотный рисунок набегающих и отступающих волн (постепенно сходящий на нет ближе к середине текста и вновь возникающий в финале, замыкая композицию текста).
Устная традиция использует эпифоры и симплоки довольно прагматически (хотя это не значит, что прагматизм непременно должен быть оторван от эстетической и смысловой наполненности говоримого; напротив, он структурирует и укрепляет эту наполненность): такие повторения - прекрасное подспорье для запоминания текста. Автор, пишущий на бумаге, такой необходимости не испытывает.
У ФГ в этом тексте есть одна глагольная цезурная (впрочем, не совсем правильная) эпифора - wieder gefunden - и одна конечная, императивная: kommet; все остальные - формулы, построенные вокруг существительных (Heide, Eichen, Mauren des Elends); структура текста, в сущности, основывается на назывании этих явлений; он словно не может насытиться звучанием любимых имён - и произносит их снова и снова, расставляя на них акценты, перенося на них фокус, доверяя им самые ответственные, самые весомые места: финал строки или полустишия.
Не только в этом тексте, но и во всех своих писаниях ФГ - весь звательный падеж, весь выкликание, весь обращение к (предметам, явлениям, миру, богам, человеку); ни у кого, пожалуй, мне не приходилось встречать столь настойчивого и одновременно нежного призывания окружающего мира к диалогу.

(...)
Wie getrennte Geliebte nach langentbehrter Umarmung
In die Arme sich stürzen, so eilt ich herauf auf die Heide,
Mir ein Fest zu bereiten auf meiner einsamen Heide.
Und ich habe sie wieder gefunden, die stille Freuden
Alle wieder gefunden, und meine schattigten Eichen
Stehn noch eben so königlich da, umdämmern die Heide
Noch in alten stattlichen Reihn, die schattigten Eichen.*

Когда-нибудь я охамею достаточно, чтобы сесть и это перевести.
.
.
 
 
Current Music: ..endeneu..